Неточные совпадения
Чело надменное вознесши,
Схватив железный скипетр,
царь,
На громком троне властно севши,
В народе зрит лишь подлу тварь.
Живот и смерть в руке
имея...
— Никаких других защитников, кроме
царя, не
имеем, — всхлипывал повар. — Я — крепостной человек, дворовый, — говорил он, стуча красным кулаком в грудь. — Всю жизнь служил дворянству… Купечеству тоже служил, но — это мне обидно! И, если против
царя пошли купеческие дети, Клим Иванович, — нет, позвольте…
— Наша армия уже разбита, и мы — накануне революции. Не нужно быть пророком, чтоб утверждать это, — нужно побывать на фабриках, в рабочих казармах. Не завтра — послезавтра революция вспыхнет. Пользуясь выступлением рабочих, буржуазия уничтожит самодержавие, и вот отсюда начнется нечто новенькое. Если буржуазия, при помощи военщины, генералов, сумеет организоваться — пролетариат будет
иметь пред собой врага более опасного, чем
царь и окружающие его.
— Пристрелить тебя — вот тебе расчет! Понимаете, — подскочил он к Самгину, — душегуба защищает,
царя!
Имеет, дескать, права — душить, а?
В вечной же основе тварности самого различия между свободой и необходимостью, имеющего полную реальность для твари, вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное тому, что мы
имеем у Канта: у него свобода существует только для ноумена и ее в мире опыта нет, а всецело
царит необходимость; по нашему же пониманию, свобода существует только там, где есть необходимость, т. е. в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности, как нельзя ей приписать и необходимости.].
Характерно, что желание евреев
иметь земного
царя, хотя и помазанника Божия, представляло уже измену этой теократии: «не тебя они отвергли, — говорил Бог Самуилу, — но отвергли Меня, чтобы Я не царствовал над ними» (1 Цар. 8:7).
Они могут
иметь известное значение (в чем бы оно ни состояло) в философии, в спекулятивном богословии, вообще вне собственной области религии, в этой же последней
царит радостное непосредственное ЕСИ.
И почему же надо думать, что в царстве славы они не получат хотя того, что
имели, но потеряли по воле своего царя-человека?
Однако сама по себе эта власть христианских монархов
имела еще ветхозаветную при роду, находя свой прототип и высшую норму в ветхозаветных теократических
царях Давиде и Соломоне, также представляющих собой лишь прообразы теократии, а не исполнение ее.
Хоть и действительно он
имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые, очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим
царем в голове, человеком «без лести преданным» и — куда не идет век? — даже русским и сердечным.
— А помните ль, что там насчет должников-то писано? — подхватил Марко Данилыч. — Привели должника к
царю, долгов на нем было много, а расплатиться нечем. И велел
царь продать его и жену его, и детей, и все, что
имел. Христовы словеса, Дмитрий Петрович?
Католическое учение о церковной иерархии с папой во главе было ложной религиозной антропологией и обнаруживало отсутствие подлинной религиозной антропологии — откровения богочеловечества, в котором Сам Христос есть
Царь и Первосвященник и не
имеет заместителей.
Христос был распят тем миром, который ждал своего мирского
царя, ждал князя этого мира и не
имел той любви к Отцу, которая помогла бы узнать Сына.
Царь может все, генерал
имеет силу у
царя, хлыщи
имеют силу у генерала.
Песня нам нравилась, но объяснила мало. Брат прибавил еще, что
царь ходит весь в золоте, ест золотыми ложками с золотых тарелок и, главное, «все может». Может придти к нам в комнату, взять, что захочет, и никто ему ничего не скажет. И этого мало: он может любого человека сделать генералом и любому человеку огрубить саблей голову или приказать, чтобы отрубили, и сейчас огрубят… Потому что
царь «
имеет право»…
Время тогда было тугое, темное; сословная обособленность
царила во всей силе, поддерживаемая всевозможными искусственными перегородками; благодаря этим последним, всякий
имел возможность крепко держаться предоставленного ему судьбою места, не употребляя даже особенных усилий, чтобы обороняться от вторжения незваных элементов.
Еще в детстве его, в той специальной военной школе для более знатных и богатых воспитанников, в которой он
имел честь начать и кончить свое образование, укоренились в нем некоторые поэтические воззрения: ему понравились замки, средневековая жизнь, вся оперная часть ее, рыцарство; он чуть не плакал уже тогда от стыда, что русского боярина времен Московского царства
царь мог наказывать телесно, и краснел от сравнений.
— А я, ваше благородие, с малолетствия по своей охоте суету мирскую оставил и странником нарекаюсь; отец у меня
царь небесный, мать — сыра земля; скитался я в лесах дремучих со зверьми дикиими, в пустынях жил со львы лютыими; слеп был и прозрел, нем — и возглаголал. А более ничего вашему благородию объяснить не могу, по той причине, что сам об себе сведений никаких не
имею.
Домогательство Вяземского было противно правилам. Кто не хотел биться сам, должен был объявить о том заране. Вышедши раз на поединок, нельзя было поставить вместо себя другого. Но
царь имел в виду погибель Морозова и согласился.
Они
имели от
царя жалованные грамоты на пустые места земли Пермской и жили на них владетельными князьями, независимо от пермских наместников, с своею управой и с своею дружиной, при единственном условии охранять границы от диких сибирских народов, наших недавних и сомнительных данников.
— Спасибо тебе, Борис Федорыч, спасибо. Мне даже совестно, что ты уже столько сделал для меня, а я ничем тебе отплатить не могу. Кабы пришлось за тебя в пытку идти или в бою живот положить, я бы не задумался. А в опричнину меня не зови, и около
царя быть мне также не можно. Для этого надо или совсем от совести отказаться, или твое уменье
иметь. А я бы только даром душой кривил. Каждому, Борис Федорыч, господь свое указал: у сокола свой лет, у лебедя свой; лишь бы в каждом правда была.
Борис Федорович в последние годы пошел быстро в гору. Он сделался шурином царевича Федора, за которого вышла сестра его Ирина, и
имел теперь важный сан конюшего боярина. Рассказывали даже, что
царь Иван Васильевич, желая показать, сколь Годунов и невестка близки его сердцу, поднял однажды три перста кверху и сказал, дотрогиваясь до них другою рукой...
Савин прошел в залу, или, скорее, гостиную, комнату довольно больших размеров, но, несмотря на это, — она, заставленная и буковой, и мягкой мебелью,
имела довольно уютный вид, и в ней
царил, видимо, тщательно соблюдаемый порядок.
Не терпя постороннего влияния на
царя, ими созданного, они не допускали самозванца
иметь иных любимцев и поверенных.
— Ничего, — говорят, — из вашей стороны два муллы пришли, от белого
царя охранный лист
имеют и далеко идут свою веру уставлять.
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть
царь в голове. Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо
иметь в уме таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
— Господин мой юнкер, значит, еще не офицер. А звание — то
имеет себе больше генерала — большого лица. Потому что не только наш полковник, а сам
царь его знает, — гордо объяснил Ванюша. — Мы не такие, как другая армейская голь, а наш папенька сам сенатор; тысячу, больше душ мужиков себе
имел и нам по тысяче присылают. Потому нас всегда и любят. А то пожалуй и капитан, да денег нет. Что проку-то?..
Царь не
имеет права на власть, как никто не
имеет.
Царь не
имел никакого общения с народом, он был отделен от народа стеной всесильной бюрократии.
Самодержавная власть
царя, фактически принявшая форму западного просвещенного абсолютизма, в народе
имела старую религиозную санкцию, как власть теократическая.
Патриархальные религии обоготворяли семьи, роды, народы; государственные религии обоготворяли
царей и государства. Даже и теперь большая часть малообразованных людей, как наши крестьяне, называющие
царя земным богом, подчиняются законам общественным не по разумному сознанию их необходимости, не потому, что они
имеют понятие об идее государства, а по религиозному чувству.
Хорошо было еврею подчиняться своим законам, когда он не сомневался в том, что их писал пальцем бог; или римлянину, когда он думал, что их писала нимфа Егерия; или даже когда верили, что
цари, дающие законы, — помазанники божии; или хоть тому, что собрания законодательные
имеют и желание и возможность найти наилучшие законы.
Через год после первой проповеди Феофан в присутствии самого
царя был хиротонисан во епископы псковские и новгородские, и в тот же день, в знак особого отличия, получил саккос, которого не
имели все прочие епископы, священнодействующие в фелони с одним только омофором.
Ритор говорит, что всех умнее был Соломон, а моя попадья утверждает, что я, и должно сознаться, что на сей раз роскошный
царь Сиона
имел адвоката гораздо менее стойкого, чем я.
Только добрый
царь, заботясь о благе подданных, не подозревал, что в своих любимцах
имеет самых опасных врагов своих полезных предначертаний.
Крепостные люди его, Персидский и Иванов, обокрали старика, бежали от него и явились в Москву с изветом, что Безобразов — 1)
имел сношения с Шакловитым, 2) на пути к Нижнему и в Нижнем призывал к себе разных ворожей и ведунов, из которых один «накупился напустить по ветру тоску на
царя Петра и мать его, чтобы они сделались к Безобразову добры и воротили его в Москву».
Он был
царем русским в трудное время; новые, чужие элементы отвсюду пробивались на смену отжившей старины, которая не
имела за себя ничего, кроме привычки и невежества.
Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не
имеет того значения, которое
имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому
царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.
— Хотите ли меня знать? Я вам себя раскрою: меня хвалили
цари, любили воины, друзья мои удивлялись, ненавистники меня поносили, придворные надо мною смеялись, я шутками говорил правду, подобно Балакиреву, который был при Петре Великом и благодетельствовал России. Я пел петухом, пробуждал сонливых, угомонял буйных врагов отечества. Если бы я был Цезарь, то старался бы
иметь всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы его пороков.
— Вот так-то, сударь мой, и наука, преподаваемая французами детям русских бояр, она, как вакса, съест всю доброту и крепость души русского человека: он не будет знать ни Бога, ни святой православной Руси, не будет
иметь чистой любви к
царю и отечеству, не станет любить и уважать своих родителей, не будет годен ни на что и никуда… точно так же, как стали негодны мои сапоги.
Милый Зевс! Удивляюсь тебе; всему ты владыка,
Все почитают тебя, сила твоя велика,
Взорам открыты твоим помышленья и души людские,
Высшею властью над всем ты обладаешь, о,
царь!
Как же, Кронид, допускает душа твоя, чтоб нечестивцы
Участь
имели одну с тем, кто по правде живет,
Чтобы равны тебе были разумный душой и надменный,
В несправедливых делах жизнь проводящий свою?
Кто же, о кто же из смертных, взирая на все это, сможет
Вечных богов почитать?
Он желал, чтоб она блистала на балах и
имела салон, который служил бы средоточием внутренней политики и в котором она
царила бы, окруженная толпою почтительных поклонников и пленяя всех остроумием, любезностью и грацией.
Наружность его не
имела ничего замечательного: он был небольшого роста, худощав и, несмотря на осанистую свою бороду и величавую поступь, не походил нимало на важного царедворца; он говорил беспрестанно о покойном
царе Феодоре Иоанновиче для того, чтоб повторять как можно чаще, что любимым его стряпчим с ключом был Лесута-Храпунов.
А может быть, этот еврей мистифицировал меня, одним словом, он почему-то не
имел права посетить Москву — древний город
царей, святынь…
Никто… вы здесь
цари… я смирен: я сейчас
У ваших ног… душа моя робеет
От взглядов ваших… я глупец, дитя,
И против ваших слов ответа не
имею,
Я мигом побежден, обманут я шутя
И под топор нагну спокойно шею...
Дорогой
имел я случай выведать, что переселение на север нескольких сот семейств русских делалось вследствие видов Денисова, давно обдуманных и искусно расположенных, и
имело целью со временем противопоставить на всех концах России враждующую силу
царю из рода Нарышкиных.
— Господин генерал-кригскомиссар! Я только теперь признаю вас таким, — произнесла баронесса с видимым смирением. — Вы победили меня. Горжусь, по крайней мере, тем, что,
имев дело с могучим
царем Алексеевичем и умнейшим министром нашего века, едва не разрушила побед одного и смелой политики другого. Надеюсь, что для изображения этой борьбы история уделит одну страничку лифляндке Зегевольд.
— Степа! я ничего слушать не хочу. Твое рассуждение никуда не годится. Напротив, вот мне самый лучший искус: если я, живя под одной крышей с тобой, буду все-таки
иметь своего
царя в голове, значит, как вы изволите выражаться, я способна на какую-нибудь"инициативу". Кажется, это логично, Степан Николаич. Вы сами меня упражняли в разных хитросплетениях, подчиняйтесь же моей логике.
Дай мне бог не пережить своего
царя и благодетеля, более ничего не желаю; но если б и
имел в виду жениться, то согласятся ли молодая девушка и ее родственники? моя наружность….
Перед
царем с открытым лицом и смелым взглядом стоит Иван Кольцо,
имея по правую руку князца Ишбердея, а позади себя пятерых казаков-товарищей. Громко и явственно читает он
царю грамотку Ермака Тимофеевича. В переполненных царских палатах так тихо, что можно услыхать полет мухи. И
царь, и его приближенные недвижимо, внимательно слушают посланца, привезшего радостную весть.